Воспоминания современников
Содержание
Проф. Галина Тагамлицка (сестра)
Акад. Благовест Сендов (ученик)
Проф. Галина Тагамлицка (сестра)*
У моего брата не было жены, не было своих детей. Но он не остался без близких рядом и без молодых душ вокруг себя. Вот почему невозможно, чтобы о нём не скорбели, чтобы его не помнили все те, кому он щедро помогал при жизни, на чью просьбу о встрече, консультации, беседе он сразу откликался и в будни, и в праздники, и в любое время дня, и здоровый, и нездоровый, лишь бы не был занят по службе. Я просто не могу себе представить, что он мог бы быть забыт теми, чья судьба, деятельность, достоинства и развитие были для него предметом важнейшего, основного интереса и тревоги, чьи возможности и стремления были самой большой его радостью и гордостью, заботой и целью и потому были постоянной темой его размышлений и разговоров и дома с нами. И я знаю, что его помнят и многие из тех, кто не нуждался в его помощи, но узнал его и одарил своим уважением.
...
Он не считал, что роняет своё достоинство, например, тем, что всегда первым здоровался с каждым. Даже перед своими студентами он первым снимал шляпу (они это знали и спешили, чтобы он не опередил их с приветствием). И я верю, что это было для них наглядным примером внутреннего уважения к человеку (и к себе!), которое должно получать внешнее выражение и в малом, и в большом.
Акад. Христо Христов*
Чл.-корр. проф. Ярослав Тагамлицки — математик-творец огромной специальной и общей культуры, университетский преподаватель, обучивший не одно поколение в духе и достижениях математического анализа, и человек, для которого истина, бескорыстие и чувство долга были содержанием и смыслом жизни, — уже не с нами, но след, который он оставил, чувствуется и будет чувствоваться ещё долго. Роль и значение этого учёного важны не только для болгарской математики, но и для всей нашей науки и в частности для нашей физики, так как через его школу прошли многие студенты-физики, как и математики, да и сам он питал живой интерес к проблемам физики.
Акад. Иван Тодоров (ученик)*
В 1951/52 учебном году, когда я поступил на специальность «физика» тогдашнего физико-математического факультета, математиков впервые принимали фактически без конкурса — на первом курсе математики было 400 студентов (курс физики насчитывал 100 студентов). (Тогда это объясняли потребностью в учителях, а позже — потребностью в программистах. Какова бы ни была причина, резкое увеличение числа студентов затрудняло задачу преподавателей.)
Лекции по дифференциальному и интегральному исчислению (как и по высшей алгебре) мы слушали вместе с математиками — двумя потоками по 250 человек; собирались в ранние утренние часы в большой — зимой холодной — 22-й аудитории в северном крыле Ректората. Первым овладел этим разнородным скопищем характерный тенор проф. Тагамлицки: «Дорогие студенты!» Никто из нас раньше не слышал его имени. За 2 или 3 года до того он сменил вышедшего тогда на пенсию проф. Кирилла Попова как заведующий кафедрой дифференциального и интегрального исчисления. Невысокий, лысый, в очках, не худой, но подвижный; с гримасой, напоминающей сократовскую улыбку.
...
Можно представить себе удивление и разочарование Тагамлицки, когда он понял — в 1956 г., — что его (обобщённая) теорема о конусах есть следствие хорошо известной сегодня теоремы одесских математиков Крейна и Мильмана о крайних точках, опубликованной в 1940 г. Верно, что ни Крейн и Мильман, ни кто-либо другой после них — до Тагамлицки — не осознал, какой широкий спектр приложений к анализу имеет их теорема. Верно, что лишь частью его результатов, полученных независимо или переоткрытых немного позже, прославился французский математик Г. Шоке. Верно, что работа Тагамлицки (и некоторых его учеников-кружковцев) получила признание на Первой международной математической конференции у нас в 1956 г.; что его в то время приглашали из Германии и из США (из престижного принстонского издательства «Ван Ностранд») написать монографию по своим результатам. Большинство математиков могло бы только мечтать о таком заслуженном признании. Но стремления Тагамлицки шли дальше, требования к собственному творчеству были выше. Приложения чужой — пусть и независимо переоткрытой — теоремы его не удовлетворяли. В последующие годы мы были свидетелями его попыток обобщить теорему Крейна — Мильмана, которые привели его к открытию глубоких связей с таким основным методом, как математическая индукция (окончательный вариант найденной им более общей теоремы он назвал «топологической индукцией» — см. её формулировку в статьях Скордева и Чакалова и Ив. Проданова в этом сборнике*). Однако его, по-видимому, не удовлетворило и это обобщение, потому что он не нашёл по-настоящему интересного приложения теоремы о топологической индукции, которое нельзя было бы получить прямо из её частного следствия — теоремы Крейна — Мильмана. Тагамлицки так и не написал монографию, которую его приглашали написать. Сначала он просил отсрочки — переписка велась несколько лет, пока совсем не заглохла. Причина была не в трудоёмкой технической работе, с которой связано написание монографии, — вокруг Тагамлицки были преданные и квалифицированные молодые люди, готовые ему помочь.
...
Всякий большой научный труд — компромисс между желаемым и достигнутым, а Тагамлицки не хотел идти на компромиссы. Чтобы сохранить честь перед Наукой, он пожертвовал честолюбием и успехом дня.
Применённый к его собственному творчеству, его всегда высокий и с годами повышавшийся критерий научной работы привёл к тому, что в последние 20 лет жизни — с 1963 г. — при большой научной активности у него практически нет публикаций. Применённая к коллегам и молодым сотрудникам, эта слишком высокая мерка привела к известной изоляции человека, который по меньшей мере 15 лет был душой и центром болгарской математики. От него отошли не только самые молодые, которые, возможно, плохо его знали, но и некоторые его ученики лучшей поры.
Акад. Благовест Сендов (ученик)*
Совершенно естественно, что вскоре я стал одним из самых ревностных поклонников проф. Я. Тагамлицки. Магия, которой он владел, была очень сильной. Студенты наперебой спешили приветствовать его поклоном, потому что он всегда подстерегал случай поздороваться первым; некоторые специализировались на подражании его особой интонации, а другие просто говорили с его интонацией. Но сильнее и глубже всего он воздействовал своим отношением к математике.
Акад. Любомир Илиев**
Весна 1935 года. ... В Физической аудитории физико-математического факультета читает лекцию о проблемах интегральных уравнений профессор Отто Блюменталь. За одной партой сидели студенты третьего курса Алипи Матеев и Любомир Илиев. Чуть позади сел ученик тогдашней Второй софийской мужской гимназии. Это было видно по зелёному воротничку ученической куртки. Сосредоточенно и с интересом он слушал и записывал лекцию. На перемене Матеев сказал: «Пойдём, познакомлю тебя с одним любознательным учеником из гимназии, где я учился». Так я познакомился с Ярославом Тагамлицки.
Мы с Матеевым окончили университет, он поступил в него. Мы встретились на Семинаре Чакалова и Обрешкова как слушатели и докладчики. Потом каждый из нас своим путём и по своим интересам уехал на специализацию за границу.
Ненадолго мы снова собрались под одной крышей — мы с Матеевым уже ассистентами. Вместе пережили некоторые из ужасов и разрушений бомбардировок. Он ушёл солдатом, а мы с Матеевым эвакуировали в Стара-Загору всё математическое имущество факультета. До этого мы участвовали в экзаменах, проведённых в Хисаре для эвакуированных по стране студентов. И всё это в атмосфере врождённого и свойственного молодости интеллектуального юмора.
Девятое сентября 1944 года застало нас всех троих рядовыми, мобилизованными в разных концах страны. И тогда нас снова собрала Alma Mater. Вот кому принадлежит Ярослав Тагамлицки. Сначала — в составе нашего нового тогда поколения из трёх ассистентов. Но вместе с предыдущим — трёх наших учителей: Брадистилова, Петканчина, Долапчиева. И все вместе с патриархами-академиками — Поповым, Ценовым, Чакаловым, Обрешковым и профессорами Табаковым, Стояновым, — некоторые из которых тогда уже перешли в только что открытый Политехнический институт.
Отсюда начался глубокий научный профессионализм члена-корреспондента профессора д-ра Ярослава Тагамлицки. Самое содержательное его научное дело — то, что он принёс к нам родившийся в тридцатые годы нашего века функциональный анализ. Там и в некоторых областях теории рядов лежат и основные достижения его научных трудов. Его первая докторская работа относится к теории однолистных функций.
Исключительно интенсивно и богато педагогическое дело профессора Тагамлицки. Он не проводил резкой границы между своей научной и педагогической деятельностью. Его специальные курсы и руководимый им кружок — замечательная школа роста молодых учёных. Он проявлял большой интерес и внимание к вопросам среднего образования.
Проф. Тодор Генчев (ученик)*
Для меня нет сомнений, что Ярослав Тагамлицки займёт видное место в истории нашего факультета, потому что он — бесспорный создатель новой болгарской школы. Автор глубоких и блестяще выполненных научных исследований, он был и чем-то большим — учёным и просветителем в исконном смысле этих слов, борцом за более широкие духовные горизонты и за более высокую культуру. И самое важное — он был беззаветно предан своей миссии. Даже самый поверхностный наблюдатель видел в нём человека «не от мира сего» — человека, целиком и подлинно посвятившего себя науке. Он был учителем, воспитателем и кумиром нескольких поколений.
Как всякая яркая индивидуальность, Я. Тагамлицки почти никого не оставлял равнодушным. Преобладающими чувствами к нему были искренняя любовь и восхищение. Стихийная скорбь при его внезапной смерти — самое яркое тому доказательство; математическая общественность не помнит столь внушительных похорон.
Проф. Тагамлицки был так самобытен и своеобразен, что само его присутствие придавало определённый колорит всему факультету. Следующие поколения могут получить лишь беглое представление о его индивидуальности, и то при условии, что мы оставим им достаточно много подробностей ...
«Чтобы истина была воспринята, — любил говорить он, — необходимы известные предпосылки. Часто самым полезным оказывается ошибочный ответ. Я всегда нахожу того студента, который даст мне необходимый ошибочный ответ».
...
После 1965 г. Тагамлицки почти перестал публиковаться, но не перестал заниматься математикой. Годовые отчёты, сохранившиеся в архиве сектора вещественного и функционального анализа, свидетельствуют о широком круге его размышлений.
Проф. Димитр Скордев*
Закончу свои ранние воспоминания о Тагамлицки воспоминанием о дне, когда я впервые понял, что профессиональная жизнь этого энергичного человека, вселявшего в молодёжь оптимизм и веру в собственные силы, не всегда безоблачна. Хотя в наших разговорах, когда я был студентом, Тагамлицки всегда соблюдал нужную дистанцию и никогда не позволял себе упомянуть о своих неприятностях, всё же случилось так, что одно моё посещение пришлось сразу после обсуждения его учебника, на котором некоторые высказывания его глубоко огорчили. Я был потрясён, увидев слёзы на его глазах. С некоторым трудом мне удалось в самых общих чертах понять причину его огорчения, и я предпринял несколько неловких попыток его успокоить. В следующие дни всё снова пошло в прежней светлой тональности, и радость научного познания и творчества опять взяла верх над всем, но я уже знал, что жизнь даже такого исключительного учёного — далеко не только череда приятных переживаний, порождённых успехами в любимой науке.
Доц. Димитричка Шопова (однокурсница)**
С Ярославом Тагамлицки мы знакомы с осени 1936 г., когда 80 студентов-математиков и около 50 физиков вместе начали слушать лекции и посещать упражнения на физико-математическом факультете Университета. Тогда никто не контролировал, регулярно ли студенты посещают занятия, но место трудно было найти даже в большой аудитории (ныне аудитория «Д. Каляшки») на ул. Московской, 49. Приходили не только те, кто был обязан, но и студенты старших курсов, отставшие с соответствующим экзаменом, а также любопытные и любознательные студенты других специальностей.
На лекциях трудно было определить состав курса. Но Ярослав Тагамлицки вскоре выделился своей подготовкой и возможностями. И в студенческой среде интерес к дарованиям велик. Очень быстро разнёсся слух, что среди молодых студентов заблистала новая звезда.
Невысокий, в очках, с видимой напряжённостью и волнением, Тагамлицки живо участвовал в упражнениях, а иногда задавал вопросы и вносил предложения и на лекциях. Нам, новичкам, он казался принадлежащим скорее к преподавателям, чем к студентам. Он казался нам гораздо старше нас, хотя на самом деле был одним из самых молодых на курсе.
Со временем мы узнали друг друга. На курсе сложилось известное ядро из неизменно старательных студентов, студентов с устойчивыми научными интересами, которых сводили не только общие занятия, но и библиотеки, научные семинары. Но с Ярославом Тагамлицки мы всегда оставались на «вы» и обращались друг к другу по фамилии. Мы не могли чувствовать себя с ним на равных. Тагамлицки очень редко говорил о себе. Однажды он сказал мне, что его детство прошло в большой нужде. Даже по целой чашке молока у него и у сестры не было на завтрак, и они доливали её водой. В другой раз он упомянул, что родители упустили записать их в первый класс, а на следующий год записали сразу во второй, но это им не помешало. Он делал вывод, что учение в начальных классах тогда, должно быть, было очень лёгким.
...
С Ярославом Тагамлицки мы окончили учёбу в 1940 г. Из 80 студентов нашего курса только 8 окончили вовремя, и мы снова собрались вместе учиться и проходить стажировку, чтобы получить право преподавания, в стажёрском институте при III мужской гимназии. Среди нас был и Тагамлицки. Уже тогда он проявил живой интерес к преподавательской работе, умел заинтересовать и увлечь учеников.
...
Во второй половине стажировки Ярослава Тагамлицки привлекли стажироваться в Университете, а затем ему выхлопотали стипендию Гумбольдта для Лейпцигского университета, где он защитил докторскую работу.
...
Он называл золотым правило «8 часов работы, 8 часов сна, 8 часов активного отдыха» и рекомендовал его студентам. Он уверял меня: «Поверьте, 8 часов серьёзной работы каждый день — это вовсе не мало». Не сомневаюсь, что сам он очень часто его нарушал, и не на короткие периоды своей жизни. Однако, возможно, и в результате собственного опыта он был убеждён, что это важная предпосылка успешности учебного труда.
Другое много раз высказывавшееся им убеждение: «Интерес приходит с успехом». Это лаконичное выражение его убеждений в том, что человек не рождается с врождёнными интересами, а они создаются; что верный метод создания созидательных интересов у молодого человека — ставить перед ним возможно более серьёзные, но посильные задачи, вести его по пути успеха, укрепления веры в собственные силы, намечать путь к утверждению своей личности в области математики (физкультуры, искусства, другого полезного и уважаемого труда).
Маэстро в аудитории
(воспоминание Христо Бояджиева, аспиранта и ассистента)
Я стал студентом летом 1966 года и в сентябре поехал со студенческой бригадой в село Мечка. Там мы, новые первокурсники-математики, собирали помидоры и обсуждали будущее. Вот где я впервые услышал выражение: «Если ты не видел Тагамлицки, значит, ты ничего не видел».
Потом я не только увидел его, но и имел счастье быть его студентом, аспирантом и ассистентом 17 лет. А почему о нём так говорили, мне стало ясно уже на первой лекции по дифференциальному исчислению. Он был совершенно необыкновенным человеком!
Лекции тогда читались в большой 272-й аудитории Ректората — по вторникам и четвергам, с 10 до 12 часов. Тагамлицки приходил прямо из дома на ул. Оборище. Входил в аудиторию очень бодрым, свежим, полным энергии и задорного юмора. В белом халате у чёрной доски он мгновенно захватывал наше внимание и не отпускал его до конца. В гимназии у меня были трудности с анализом, на уроках я почти ничего не понимал, и приходилось мучиться дома. Но с Тагамлицки получился неожиданный эффект — он вводил нас в материал легко, незаметно и изящно, как опытный музыкант вводит слушателей в царство музыки. Перед нами совершалось необычное таинство — в его руках формулы оживали, а сложные понятия обретали ясный смысл. Даже маленький эпсилон был не просто буквой, а имел характер. С приятным удивлением я обнаружил, что могу понимать его и следить за ним без особых усилий. Математический анализ оказался интересным и приятным.
Тагамлицки разговаривал со своей аудиторией, любил шутить и всегда подкреплял свои шутки неповторимой задорной улыбкой. Он умел и разрядить обстановку, и быть деловым и серьёзным. Он был счастлив среди студентов и делал всё возможное, чтобы передать им свои знания. На его столе лежала стопка листков с определениями и задачами — в начале лекции он заставлял студентов написать на листе какое-нибудь определение или решить какую-нибудь задачу. Очень хорошо помню следующий постоянный вопрос: «Что значит, что функция непрерывна в точке, и что значит, что это неверно».
Студенты чувствовали его самоотдачу и любили его. На похоронах в 1983 году я встретил Аврамову, мою учительницу математики из прогимназии. У неё были слёзы на глазах. А ведь она окончила университет целых 25 лет назад!
Кроме профессоров и студентов, туда приехали учителя со всей страны. Все мы были убиты горем. Мы понимали, что из нашей жизни навсегда ушёл необыкновенный коллега, умевший придавать математике особое очарование.
Тагамлицки посеял в болгарской математике много знаний и энтузиазма. Тысячи учителей прошли через его аудиторию. И многие из них следовали и следуют его примеру. Серьёзная подготовка учителей отражается в международном престиже болгарской математики. В последние 60 лет он очень высок, и в этом, разумеется, большая заслуга Тагамлицки.